На слова Ивана Хабарова лучший композитор Грузии Гоги Члаидзе попросил написать музыку.
Все равно
Я долго ждал, придет она.
Пылали страсти, кровь играла,
Но мимо девушка прошла,
И сердце так затрепетало.
Она пришла из той мечты,
Что долго спать мне не давала.
Я знал, что это будешь ты:
Звезда с небес ко мне упала.
С огромной нежностью в душе,
Повел тебя я в жизни трудной.
Мы жили даже в шалаше,
Ты не была женой занудной.
Царица песни ты так нежно,
Пропой мелодию мою,
О том, что я люблю, как прежде,
И счастлив, что я не разлюблю.
Пой про любовь царице мира,
Все лучшее слилось в тебе.
Сам сотворил себе кумира,
Все так как было в той мечте.
И вновь влюбляюсь в это чудо,
Хотя уж много лет прошло.
Тебя всегда любить я буду
В аду, в раю, мне все!
До чего сложно, запутанно иметь отношения с любимой женщиной, тем более многие десятилетия поддерживать не только любовь, но и дружбу.. Она любила горячо, хотела быть самостоятельной и в то же время отдавала все, что у нее есть любимому мужу, вместе с тем играя и даже манипулируя его линейными чувствами. Неоднократно Иван замечал, как она ради любви пыталась даже обманывать его, не только заигрывая с другими мужчинами, но и участвуя, в частности, в так называемой шведской семье, куда был приглашен Ваня, но шутя отбрехнулся, а она согласилась. Много пришлось пережить Ивану с этой женщиной, но главное, что это была его любовь, большая любовь, можно даже сказать безумная. Ему ничего от нее не надо было, кроме тепла. Она четко все просчитывала, все, вплоть до циклов ее женского организма, в том числе в общении с другими мужчинами. Да, у нее предложений было много от мужчин, в том числе высокопоставленных, включая руководителей и начальников Ивана. Она уходила от греха, но, видимо, не всегда ей это удавалось.
У Ивана, что по работе, что в общении с другими людьми, завязывались теплые, часто очень тесные действительно дружеские отношения с мужчинами и женщинами. До интима дело не доходило, хотя всегда приходилось давить в себе раба «советской морали», то есть сублимировать, подавлять сексуальные желания, активно отдаваясь спорту и учебе.
Автодидактика. Сложное понятие «автодидактики» у Ивана развивалось на подсознании. Он всегда тренировал знания и умения до выработки навыков, а пообщавшись с украинским академиком В. Куринским, креативным автором понятия «автодидактики», уловил, что он на правильном пути. Академик владеет более чем тридцатью иностранными языками, играет на всех музыкальных инструментах. Иван проверил его знания финского языка и умение играть на мандолине. На самом деле Валерий хорошо владеет финским языком, хотя и с эстонским акцентом, и неплохо играет на мандолине. На бессознательном уровне Иван со спортивной злостью рвался вперед, делая свой мозг и организм более совершенным, хотя чаще всего не знал, зачем ему это нужно. Просто он хотел быть лучше, чем есть, реализовать себя в чем-либо. Однажды в ответ на замечание молодой женщины, «почему ты хочешь казаться лучше, чем есть», Иван неожиданно для себя брякнул: «Это евреи стремятся казаться хуже, беднее, глупее, чем есть, но я же не еврей, я хочу состояться, быть, а не казаться даже перед тобой, красивой переводчицей и стенографисткой заметно прекрасной». Леночка с обидой заявила: «Из-за тебя, поганца, я только что отказала заместителю министра и хочу пойти с тобой в ресторан и далее». Он не возражал, но пошел на компромисс только лишь, согласившись бегать с ней в Хельсинском парке. Почти аналогичный случай был у Ивана с послом США Розалиной Риджвей, позднее ставшей заместителем Государственного секретаря США. Та напрашивалась бегать с Иваном, но получила отказ по причине, озвученной Иваном так: «Вы, Ваше превосходительство, если побежите, то с двумя-тремя охранниками, а террористы расстреляют Вас и, заодно, меня. Так уж, пожалуйста, будьте любезны, освободите меня от этой повинности и спасибо за доброе отношение».
С большой легкостью Иван соглашался с напористостью Данилы, который «давил» юношу, реально требуя изучать другие иностранные языки, кроме английского». Он предлагал себя в качестве учителя финского языка. Будучи переводчиком в «зимней войне» с Финляндией, он в совершенстве знал лексику следствия и допросов, включая все нецензурные слова. Иван особенно с удовольствием освоил нецензурщину. Финский язык в мире считается сложным. Ничего сложным не бывает, если есть желание и память, даже, может быть, еще музыкальный слух при освоении иностранных языков. Так что с усвоением финского и шведского — языка сопредельного государства, сложностей у Ивана не было.
При освоении языков и географических особенностей Финляндии Иван сталкивался с проблемами политического, экономического, военно-стратегического и культурного характера. Осознавая слабость в своем проблемном мышлении, юноша вчитывался в работы советских историков, западных философов и увлекся проблемой национального самосознания и его подъема в период, когда Финляндия была графством России и активно стремилась выйти из под давления царизма. Эта мысль постепенно перерастала в желание писать хоть что-нибудь о проблемах национального самосознания по схеме институциональных матриц, Иван начал систематизировать на карточках все доступные материалы, относящие к теме. В Новосибирске таких материалов было немного, если не сказать совсем не было, поэтому часто у Данилы и Ивана выскакивала мысль о систематизации материалов в Москве и Ленинграде.
Учеба в институте давалась слишком легко, поэтому Иван со спокойной душой сдавал зачеты и экзамены, собеседования по всем вопросам, особенно поддавливая преподавателей философии своими начетническим высказываниями, выдернутыми из журнала «Вопросы философии». Одновременно он работал в школе, но только до второго курса института, когда его ожидаемо забрали в армию и по настоянию тренеров оставили служить в Новосибирске. Он очень просился отправить его в другой город, но тренеры согласовали все, что можно с ректором и, естественно, директором школы Виктором Петровичем о том, что он будет продолжать учебу, а после службы вернется на работу в школу. Служба в спортивном батальоне не была в тяжбу для Ивана. Он в любое время уходил после тренировок домой в гражданской одежде, но в сапогах, армейской шинели или шапке. Это так претило его дисциплинированной натуре, поскольку он нагло считал, что талант и дисциплина несовместимы. Он также носился на лыжах, оббегал за СКА Новосибирска все сибирские области, в том числе на первенстве ЦСКА. Получив «мастера спорта» по беговым лыжам, а это было нетрудно, обыграв четверых мастеров, он выполнил свою мечту стать мастером. Как и во всем он хотел быть просто профессионалом, хотя бы в беготне на лыжах Иван отморозил все, что «торчало». Взвыв от безалаберности, царящей в спортбатальоне, Хабаров официально обратился к заместителю командира дивизии и чуть ли не на коленях умолял его дать ему воинскую специальность. Его отправили в отдельный батальон связи, где дисциплина была на первом месте: быстро обучили заправлять кровать, стирать портянки и белье, чистить картошку и вообще быть солдатом. Вскоре он сделал карьеру, став начальником радиостанции Р-118, помощником командира взвода и соответственно сержантом. Любовь Ивана Валентина приглашалсь в казармы батальона на вечеринки, где его выбору и ее красоте завидовали все, включая комбата. Он прошел войну, был мягким командиром в отношении Ивана, если давал наряды вне очереди, то они отнюдь не огорчали последнего, а веселили. Характерный случай был на стрельбище, когда Иван вместо одиночных выстрелов замерзшим большим пальцем правой руки опускал скобу АК-47 вниз и три патрона вылетали, как один. Комбат, дав сержанту несколько запасных патронов, пытался орать на подчиненного, но тот, не поднимая головы от автомата, стрельба была из положения лежа, сказал: «Товарищ майор, у меня автомат в руках». Прошедший войну майор, опешил от наглости и потом на протяжении пары месяцев практически объяснялся в любви подчиненному. Иван продолжал бегать за дивизию, округ, но довлела мысль, что пора перебраться в какую-нибудь аспирантуру Московского или Ленинградского университетов. Параллельно службе директор школы, все таки оставлял негласно, но с зарплатой его на работе физруком школы. Закончен не худо-не бедно институт, получено два диплома – преподавателя английского языка и физической культуры, но жизнь на этом не кончается, а только начинается.
Данила настойчиво продолжал поддавливать Ваню о необходимости изучения вплотную финского и шведского языков, приоритетных проблем Северной Европы, в том числе, рассматривая историю каждой проблемы или вопроса. Ваня и сам хотел заниматься историей, в том числе его интересовала тема самосознания финнов в царской период. Он знал, что финны ненавидят шведов и не любят русских, стремясь вырваться из-под влияния России, однако оставаясь практически зависимыми во всех вопросах экономически, исторически и политически. С помощью Виктора Петровича было направлено письмо в аспирантуру исторического факультета МГУ декану Ю. Кукушкину, с которым Виктор учился на философском факультете. Тема была крайне простой «Подъем национального самосознания финляндского народа на смене ХIХ века и переходе в ХХ век». Ответ и приглашение были получены довольно быстро, и Ваня в августе вылетел в Москву сдавать экзамены в аспирантуру. Специальность и философию он сдал слишком легко, с английским языком вышел казус. Большинство преподавателей кафедры английского языка пришли «топить» Ваню. Однако по ходу беседы все больше выяснялось, что он знает английский не хуже преподавателей, несмотря на все попытки снизить оценку. На этих пятерках Кукушкин с удовольствием взял Ваню в свое научное руководство, правда, поручив профессору Жукову также быть тьютером аспиранта. Все, что было в МГУ Ваня усердно переработал, записав нужное и ненужное на карточки, которых у него было несколько ящиков. Материала явно не хватало для полного раскрытия темы. Долго обсуждался на факультете и кафедре современной истории вопрос зарубежной стажировки Хабарова в Финляндии или Швеции. Остановились на Финляндии. Запрос в Министерство высшего и среднего специального образования не заставил себя ждать, и уже через год Ваня вылетел в составе семи стажеров в Хельсинки.
В университете столицы Финляндии его приняли очень благожелательно. Научным руководителем стал О. Юссила и понеслось: среди стажеров из Москвы были кандидаты наук в основном по работе с деревом, электроникой, литературой и практически никто не знал никакого иностранного языка. Историки Финляндии с удовольствием общались с Ваней, реально пытаясь «впарить» ему свои труды. Он много общался с учеными страны, играл с ними в волейбол, куда его приглашал О. Юссела, много беседовал. Утомляли разговоры в университетском кафе, расположенном в полуподвале, прокуренном до каждой пылинки. Пил много кофе, не отказывал, когда приглашали на вечеринки, но каждый раз пытался воздерживаться от соблазнов напиться. Неожиданно пригласил к себе на дачу под городом Оулу знаменитый историк севера Европы М. Якобсон. Играли в волейбол, футбол, в шахматы. У финнов и шведов было, как всегда, много вопросов о Советском Союзе. Политику затрагивали редко, настороженно поглядывая на Ивана при переходе к политическим вопросам. В то же время он с удовольствием обсуждал и политику, считая себя совершенно правым во всех вопросах, цитируя К. Маркса, Ф. Энгельса,
В. Ленина и даже И. Сталина. Внук Якобсона постоянно пытался играть с Иваном, и заскакивая ему на руки, показывая на все, что попадалось ему на глаза, задавал вопрос: «Кука – кто?» Под хохот присутствующих человек двадцати стажер, усиленно подбирая слова, объяснял ребенку, что это такое. Беседа продолжалась утро, день, вечер, ночь. Таким образом, укреплялась дружба между Юссилой и Хабаровым, которые были ровесниками по возрасту. Вернувшись в Хельсинки, они уже были друзьями. Ваня с удовольствием садился на стол научного руководителя, а тот, сидя в кресле, затевал не очень то исторические, а политико-идеологические дискуссии. Ничего страшного в этом не было, поскольку марксистская философия прочно лежала на полках в нейронах стажера. Спорили много, но беззлобно и без фанатизма. Когда Ваня сказал однажды, что в социальных вопросах революция также, как в семейных проблемах, настигает тогда, когда «низы не хотят, а верхи не могут», Юссила аж подскочил и потребовал отдиффинировать, кто в семейных отношениях верхи, а кто низы. Ваня от души рассмеялся и сказал: «Ты научный руководитель, а я стажер, и меня поставили в угол. Правильно ты говоришь и, между нами, моя жена всегда любит быть наверху». Много историков, как финских, так шведских и американских подарили Хабарову свои книги с дарственными надписями.
Хабаров был старостой группы стажеров и примерно раз в две недели бывал в советском посольстве. На одном из дипломатических приемов в честь Великой Октябрьской социалистической революции Иван подошел к премьер-министру Р. Паасио, недавно назначенному президентом
У.К. Кекконеном. Премьер поинтересовался, что здесь делает Хабаров. Получив ответ, что он советский стажер исторического факультета университета, и услышав тему, по которой Хабаров собирал материалы, в прямом смысле ухватил его за пуговицу сюртука и держал так более десяти минут, расспрашивая как, что, почему. За то, что Ваня разговаривал с премьер-министром так долго, только ленивый из дипломатов его не ругал, так как по протоколу на приемах нельзя разговаривать с руководителями страны более пяти минут. Иван «отбрехивался», но безуспешно. Понимая, что нельзя, но премьер держал. Через неделю из канцелярии премьера пришла в университет Хабарову книга с пометами автора глав и, даже строк, необходимых для диссертации.
Неожиданно для Ивана О. Юссила однажды сказал, что стажера приглашает к себе на прием архиепископ Финляндии. Ваня не поверил, считая, что такого не может быть. Однако, научный руководитель не шутил, и в назначенное время Ванечка был у архиепископа. Шикарно накормив стажера, безропотно съевшего даже то, что не хотел: все было вкусно, жирно, но не по Ивану. Однако беседа была хорошей, теплой, задано около полусотни вопросов со стороны священнослужителя. А причина, как еще до прихода в приемную понял Иван, заключалась «во впаривании» книги епископа с пометами и рекомендациями, что написать и как написать.
Однажды, мчась по льду Финского залива на лыжах, Ваня увидел человек двадцать, стоящих вокруг проруби. Подкатившись к разговаривающим мужчинам, он скромно смотрел на купающихся в проруби «моржей». Подошел стройный явно офицер, но не в форме, выяснить, кто такой и почему здесь. Хабаров представился, и офицер провел к высокому мужчине в норковой шапке, в пальто с каракулевым воротником, улыбающегося, глядя на Ваню. Последний немного оробел, но ненадолго.
Глядя в глаза, сказал: «Здравствуйте, господин Президент Республики»».
В ответ У. Кекконен улыбнулся шире и промолвил: «Здравствуйте, господин гражданин Советского Союза». Чуть-чуть поговорив о ходе стажировки,
У. Кекконен пригласил Ивана к себе на прием во дворец. Ваня не отказываясь, отметил, как же он придет без приглашения. Президент приказал адъютанту прислать в посольство приглашение Хабарову. Не стоит даже упоминать, насколько это была «красная тряпка» для дипломатов среднего и низшего звена. Только посол В.С. Степанов и куратор Хабарова в посольстве В.И. Косов с пониманием и даже с удовлетворением отнеслись к приглашению Президентом стажера.
О величии Президента Кекконена ходили легенды и даже, когда ему исполнилось 80 лет в стране говорили: «Если (а не когда) Кекконен умрет, то будет вот так-то». Президент очень хорошо относился к Советскому Союзу и людям его представляющих. И, когда его критиковали в парламенте за то, что он часто ездит в Москву, великий Президент отвечал: «Если бы это не было выгодно Финляндии, я бы послал тебя. А, когда здорово для страны, я еду сам». Была и другая тайная причина частых поездок Президента в Москву: послом Финляндии в СССР он назначил немощного человека, жена которого была любовницей Президента. На переговорах, особенно в начале таковых, он нервничал, затем убегал на пару часиков и возвращался радостный и умиротворенный. Этот президент Финляндии был спортсменом, чемпионом страны по прыжкам в высоту. Сам 186 см, а прыгал 195 см. Он был отличным лыжником, и как писали СМИ по его молодости: «Сегодня Кекконен пробежал 30 км», а когда ему было за 75, те же СМИ сообщали, что Президент «Ходил на лыжах сегодня 2 часа».
Бурно собирались материалы диссертации, активно просматривались и копировались на пленку. Окружение из финнов, американцев и «прочих шведов» постоянно интересовались у Вани, как идет работа. Американка
А. Стюарт прилипчиво «допрашивала» Ивана о том, каков в его понимании образ Ивана Карамазова. Надоело так, что он, сгрубив, сказал: «Отстань! Ходи за мной, пиши, вот тебе Иван Карамазов, только в туалет мужской не заходи». Она готова была на все ради получения психологического портрета Карамазова, как будто Ф.М. Достоевский недостаточно его описал.
И, вообще в университетском кафе многие пытались что-то выяснить у русского стажера и, задыхаясь от табачного дыма, Иван вынужденно отвечал на их вопросы.
Утомленный подобными «допросами» Ваня выходил из кафе, с удовольствием вдыхая любой воздух Хельсиники – сырой, морозный,
не имело значения. И однажды зашел в католический храм, расположенный напротив от кафе и за спиной памятника «царя освободителя» Александра II. Войдя в пустой храм, Ваня подошел к священнику и заговорил с ним по вопросам теологии. Выяснив, кто такой этот иностранец, священник спросил, чем ты занимаешься. Иван подробно объяснил суть своей теоретической работы, сказав, что глаза очень устают от пленок и слайдов и приходится много читать. Священник заявил, что, «кто много читает, тот мало думает». Это было открытием для Ивана. Католик добавил еще, что надо быстрее спать.
Одним из гениальных людей, кроме У. Кекконена, с которым общался с санкции посольства Хабаров был Г. Киссинджер, тогдашний Госсекретарь США. Он произвел на стажера очень благоприятное впечатление. Их познакомил выдающийся историк швед, ранее упоминавшийся в романе,
М. Якобсон. Пригласил Ивана к себе на дачу, где уже был американский секретарь. Беседа сразу пошла в ускоренном темпе, поскольку американец предупредил, что у него на советского стажера выделено полчаса. Однако, просидели вместе более часа. Дипломат профессионально задавал вопросы о политике руководства Советского Союза, аспектах диссертации и сроках, месте ее защиты. Хабаров с удовольствием отвечал на вопросы, азартно защищал политические шаги Л. Брежнева и подробно с удовольствием рассказывал о своей теоретической работе. Американец соглашался со стажером, что Россия должна быть сильной с тем, чтобы не проиграть в борьбе с капитализмом, однако утверждал, что излишне СССР вооружается, в том числе в ядерном отношении. «Но уж, нет!», — Хабаров завелся на тему агрессивности американцев, пытающихся «военной силой» утвердить в мире демократию и распространить ее, опять же силой, на Советский Союз и дружественные ему страны. И также Вы распространяете еврокоммунизм на наших союзников». Генри от удивления даже расширил зрачки и начал интересоваться коммунистической партией Финляндии, почему мы помогаем «сталинистам», то есть сторонникам Т. Синессала и гнобим «красных» коммунистов. Ответ был тоже легок: «Потому что тайсовцы защищают интересы Финляндии и мира», – довольно резко обрубил Хабаров.
А еврокоммунисты стараются увязнуть в соблазнах Запада и плетутся за Вами». В то время готовилось Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, переросшее затем в ОБСЕ, и Г. Киссинджер, задавая вопрос, обсуждая тему, впивался огромными глазами в юношу, откидывался в кресле назад при удачном или неудачном цитировании Иваном К. Маркса,
В. Ленина, Л. Брежнева и некоторых американцев по проблеме. Он хохотал заливисто, но басом, который был явно симпатичен советскому человеку. «Раз так смеется – значит хороший человек», – размышлял Хабаров, откровенно раскрывая ему «семейные и научные тайны». Американский еврей смеялся, улыбался без ехидства и также много рассказывал о подготовке СБСЕ. Расставаясь, он крепко пожал руку Ивану, пытался обнять, но как-то, может быть, неудачно Иван уклонился от объятий. Кое-что Хабаров из беседы с Г. Киссинджером использовал в своей диссертации, а местным финнам, шведам, и даже американцам с удовольствием рассказывал содержание беседы с высокопоставленным американским дипломатом.
(Продолжение следует)
Добавить комментарий