ГЛАВА 2
ПЕРВАЯ ПСИХО-ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ ФАЗА
Он помнит свое детство отчетливо, особенно запечатлев в памяти дни после Великой Победы, когда эшелоны с советскими солдатами (поезда с техникой проходили ночью) шли на Восток, предвкушая победу над Японией. Солдаты подтянуты, в стираных гимнастерках, начищенных сапогах, стояли в так называемых теплушках или «телячьих вагонах», радостные, светлые и святые, а Иван с друзьями прыгал, размахивал руками, плакал от счастья. Солдаты бросали детишкам иностранные безделушки, и почему то дети не дрались за них. Кто первый поймал, того и была вещь, хотя драк в то время было много. Сколько миллионов солдат в эшелонах прошли в то время на Восток подсчитывают историки, а дети просто восхищались. Это была настоящая радость и хотелось быть таким же, ехать с ними, хотя возраста никакого еще не было, это было просто детство. Рядом с этой железной дорогой и начальной школой, в которую затем пошел Иван, было музыкальное суворовское училище. Ванечка просился у мамы в училище, но она всегда отвечала: «Быстрей расти – и пойдешь!»
Он пошел в школу и начал учиться даже слишком хорошо, кроме чистописания, по которому остался «на осень». Учительница начальной школы обожала этого малыша, прощала ему все шалости и даже на «осень» оставила его по чистописанию из «чистой» любви к ребенку. Вот тут он познал первую любовь другой женщины, кроме мамы к себе. Он начал боготворить ее и стал учиться еще лучше. Когда шел по улице, получив «очередную пятерку», все знали, что идет Ванечка Хабаров, потому что он орал от восторга, высокой оценки и любви к учительнице Варваре. Начальная школа закончена. Была там еще одна любовь, но со стороны девочки Нины. Она требовала от Ивана обменяться глазами, подчеркивая, что ему не нужны такие голубые глаза, а ей они очень необходимы. Она даже его целовала в глаза, что возмущало и как-то волновало его совершенно непонятно. Как же эта девчонка может целовать мальчика, и он убегал, стесняясь и стыдясь. Вообще он был застенчивый, особенно к ласке чужой женщины. Перейдя в среднюю школу, сразу в пятом классе обнаружил, что на него смотрит какая-то очень черноглазая девочка и, куда бы он ни поворачивался, она все равно смотрела на него. Это было так удивительно и так щемяще здорово, что через пятнадцать лет он на ней женился.
Не зная, естественно, что такое сублимация, Иван активно начал заниматься спортом. Был в секции беговых лыж, завоевывал все значки от «Будь готов к труду и обороне» до золотого знака «Готов к труду и обороне». Спорт не был самоцелью, но он отвлекал энергию на позитив, и, когда достигались какие-то победы над собой, это было настоящее торжество, победы над другими только лишь немного радовали. В учебе он преуспевал. Трудностей не испытывал, но опять столкнулся с хитростью женщин. Учительница английского языка вызывала его часто к доске, причем разыгрывала стимуляцию, опуская верхнюю часть платья на несколько сантиметров, немного приоткрывая грудь. Это заставляло Ивана изучать английский досконально, проситься к доске самому и даже писать этой учительнице стихи о любви на английском языке. Этим же приемом начала пользоваться педагог по алгебре. Они были похожи с англичанкой. Обе блондинки, симпатичные. Математичка также вызывала Ванечку к доске и просила его писать формулы, говорила, что он ей очень нравится. Эта игра учительниц со школьником ему начала надоедать, хотя уже алгебру и английский он начал познавать очень глубоко. Поскольку они пользовались одинаковым методом конспирации, то он понял, что это глупая игра в любовь и продолжал любить только английский и алгебру. Так все шло ровно. В промежутке были поездки в пионерский лагерь от жиркомбината в сосновый бор на реке Обь, где были девочки, были разговоры, но дальше взглядов дело не заходило. Продолжалась работа над собой с попытками одержать победу. Неоднократно приглашали уже работать в качестве физрука в пионерском лагере, хотя он не был принят в пионеры официально. Даже и в комсомольцы он «пролез» в связи со смертью Сталина, когда принимали всех тринадцатилетних, желающих присоединиться, в комсомол.
Директор школы № 83, где учился Ваня и черноглазая Валентина, Виктор Павлович, не смог поступить до директорства в «школу женихов» — Новосибирский институт военных контрразведчиков, не пройдя по зрению медицинскую комиссию. Приняв среднюю школу, он начал проводить реформы, в том числе в преподавании английского языка и физкультуры, уговорив Ивана обучать английскому в начальных классах и быть вторым физруком после Георгия Голищихина. Последний был, в том числе тренером Ивана по лыжам. У них получался неплохой дуэт в работе физруками, но Ивану хотелось учиться дальше. Он поступил в педагогический институт на факультет иностранных языков, и оказалось, что учиться в ВУЗе удивительно легко. Виктор Павлович добился, договорившись с ректором института, чтобы Иван продолжил работу в школе. Приходилось вертеться между преподаванием английского, физкультуры, спортом, да еще и глубокой любовью.
ГЛАВА 3
СКРЕПЫ
Первой скрепой жизни Ивана была, безусловно, мама как богиня, которая поначалу насильно заставляла младшенького любить Всевышнего и в случаях его частых заболеваний, ушибов, порезов и прочей ерунды, падала на колени и усиленно молилась, поставив рядом несмышленыша. Мама была и останется святой для Ивана навсегда. Ей на один из праздников Победы в Великой Отечественной войне он посвятил стихотворение, одержавшего победу на конкурсе поэтов МИД, опубликованном в одном из изданий Министерства. Пожалуй придется написать его полностью
Матерям Победы
Переживаю вновь, то засмеюсь, то плачу,
И память возвращает меня вспять:
Бросают меня вверх и ловят, словно мячик,
Вернувшийся отец и радостная мать.
Кончается война, уже близка Победа,
Четыре года жилы рвет страна,
Со старенькими бабушкой и дедом
С работы маму жду, когда придет она.
Появится, как ангел утешенья,
Ни голода, ни холода и ни унынья нет,
В счастливые мгновения забвенья
Я сердцем маминым, как солнышком согрет.
Суровые то были лихолетья, сроки,
Нам приходилось долго выживать
И я, конечно, не писал бы эти строки,
Когда бы не она, моя святая мать.
Надеясь на победные рассветы,
В нужде нас поднимала сопляков
И русским женщинам за их деянья эти,
Я б жить позволил каждой 100 веков
Отдали силы, красоту, здоровье,
Что на алтарь Отечество легли,
Так наши матери, всем жертвуя порою,
Победу приближали, как могли.
И если мне почудится, что скажет
Она оттуда из высоких облаков:
Ты делай сын, как Родина прикажет,
Я сделать все, как матери готов.
Переживаю вновь…
Все время он разговаривал с Богом, советовался с ним практически по каждому вопросу, но это было во взрослом состоянии. После начальной школы мама прекратила насаждать мысль о Боге, на глазах Ивана молилась, но не так истово, как ранее. Она страшно боялась наглости НКВДэшников, поскольку репрессии были откровенными: брали любого, кто даже не думал порочить Сталина, а произносил что-нибудь «не в струю» и даже далеко от политики. Иван дал определение этому в четырехлетнем возрасте: «Взяли дядю Борю со всеми мохнатками», имелось в виду «с вещами», то есть в лучшем случае не на суд «тройки», практически без следствия приговаривавшая к расстрелу. Друзья Даниила, приходя в гости к Николаю, могли легко вынуть пистолеты и стрелять по мышам. В то же время Даниил был для Ивана кумиром. Он хотел иметь пистолет, говорить на иностранных языках, четко мыслить, хотя и прямолинейно. Из рассказов Даниила Ванечка навсегда запомнил, как на него во время вылазки за «языком» неожиданно из-за сосны шел финский солдат с винтовкой и целился в голову. Советский офицер был первоклассным стрелком и делал выстрелы в финна, все мимо. А солдат врага в трех шагах, взял винтовку наперевес, штык, как большой кухонный нож, блестит. В магазине «Вальтера» у Данилы два патрона, он зачем-то их считал во время стрельбы, и предпоследним попадает в лоб белобрысого красавца. Тот, падая назад, цепляет нашего офицера штыком-ножом под правую руку, режет полушубок и плечо, оставляя глубокую рану. Данила рассказывал про этот эпизод Ване только один раз и настолько хладнокровно, что юноша все более влюблялся в воина-разведчика. Ванечка расширив глаза, спросил: «Убил навсегда? А ведь страшно убить?» Данила взял за руку юношу: «Сейчас могу сказать, что страшно, но тогда был азарт, какая-то эйфория. А ты спроси у отца, как он убил четырех бандитов сразу».
Ваня пристал к маме с расспросами об этом эпизоде. Она обещала поговорить с отцом и тот, будучи в хорошем расположении духа в выходной день, начал впервые свой рассказ о финской войне, подчеркнув, правда, что не держит зла на эту нацию. Финны воевали зло, настырно и это слово «sisu»-настойчивость, настырность запомнилось даже ему, не владеющему ни одним иностранным языком. Он также посоветовал сыну изучать «чужие нам языки» по примеру Данилы Ермака, в совершенстве владеющего немецким и финским, бравшего «языков» и допрашивавшего их в период «зимней кампании». Иван и так восхищался этим чекистом, а тут еще отец настаивает, хотя был уверен, что отец с Ермаком сговорились совместно подталкивать юношу к этому шагу. Сказав Николаю, что он не ребенок и очень хочет услышать про нападение бандитов, Иван раскрыл рот от желания уловить детали «героического» поступка папы. Николай легко прочитал мыслишки сына и сказал: «Никакого героизма не было. Ты знаешь, сынок, вот твой дядя Данила настоящий герой, награжденный боевыми орденами и множеством медалей. Он блестяще обучен владению оружием, холодным и иным, а также приемам боевого самбо, чему иногда учил и меня. И вот мы с мамой были с год назад в ресторане «Центральный», где она раньше работала. Пили, пели, танцевали, наслаждались – раз в год-то имеем право. Через пару столов сидело 4 «приблатненных» парня. Один из них глазел на твою маму, она же красивая, даже очень: длинная коса, голубые глаза, вся чистенькая, маленькая. Он подошел к нашему столу, пригласил Машу танцевать. Она отказала, он за руку ее схватил, хотел потащить на танцпол. Мама же боевая у тебя, въехала ему в нос, кровь, швейцар, милиция. Меня спросили, кто я, показал паспорт, вроде все нормально. Вышли на Красный проспект, идем к третьему трамваю, ты знаешь, он ходит вокруг Оперного театра, где конечная. У меня есть «Браунинг», его пробил для меня Даниил. Я часто дежурю по ночам, надо охранять комбинат, да и бандитов пугнуть можно, если что. В ресторане эта четверка видела, что у меня пистолет в кобуре. Я его вынул, положил в кобуру пакетик конфет для тебя, а пистолет в карман пиджака. Идем. Я «Браунинг» в правую руку и на груди держу, патрон в патроннике, скоба открыта, в общем, готов. Вырастают три тени, одна хватает маму, меня сзади четвертый обнял крепко за шею левой рукой, правую на кобуру, левой давит. А пистолет-то готов: я ему прямо в шепчащий что-то рот и выстрелил. Трое встали как столбы, стоило пять секунд их перестрелять. Был суд, меня оправдали: самозащита, а эти все четверо рецидивисты». Ванечка вскочил и заорал: «Папочка, да ты, герой!» Так он впервые назвал отца «папочкой».
Все-таки главным помыслом Ванечки в детстве было быть похожим на Иисуса Христа. Это сделала мама. Прекратив откровенно молиться при сыне, она стремилась чаще упоминать имя Сталина, сделав генералиссимуса героем малолетнего школьника. Пропаганда тоже не дремала: куда ни шел Иван, везде портреты Сталина, по радио неслись песни о том, что он нас вырастил, о том, что он наша слава боевая, наша гордость и полет «С песнями, борясь и побеждая, наш народ за Сталиным идет». Особенно красочными были выборы: в местные и союзные Советы. Неслись из радиопродукторов потрясающие песни о Родине, Сталине, раздавались бесплатно мороженое и пирожки, в школах проводились соревнования любого типа и вообще было торжественно и радостно.
Хотя он был еще даже не юношей, но отлично сознавал, что наша страна экономически и в военном отношении значительно мощнее любой страны всего остального мира, хотя переживала послевоенную разруху и готовилась к новой войне. Да, голод, зимой холодно, летом жарко, но народ не только выжил, но и начинал жить. Это уже шло в сознание и было не только на подсознательном уровне, но торжество и радость бытия давали ему силы быть счастливым с некоторыми перерывами на детские беды, поэтому скреп, касающиеся России, Советского Союза, Сибири и Камчатки, очень много у Ивана. Он был настолько интегрален, что некоторые иностранцы с обидой говорили: «С тобой невозможно серьезно разговаривать, ты все сводишь к анекдотам и афоризмам». Любовь к России, к русским простым людям, можно сказать были и есть в крови Ивана Хабарова. Это подтверждает и его отношение к русской, советской культуре. Еще совсем малышом он с упоением слушал песни матери и смешанный хор мамы и ее подруг и друзей отца. Муж двоюродной сестры Галины тоже пел в хоре Новосибирского оперного театра, хотя когда он говорил, то заикался. Пел тенором без запинок, блестяще. Ясно, что классика русской музыки и литературы не могли пройти мимо Ивана. Он с упоением еще в пятом классе прочел «Подростка» Ф.М. Достоевского и считает его, как и А.С. Пушкина пророком. Отделившись от мамы, Иван всегда хотел женского тепла и известный пример Достоевского с Анной Григорьевной Сниткиной, когда он у нее спросил о правильности намерения написать роман о любви стареющего художника к юной стенографистке и далее вопрос, что, «Если бы на месте художника был я?» Анна Григорьевна четко сказала: «Федор Михайлович, я Вас люблю и буду любить всю жизнь». У Ивана мурашки по телу пробегают, когда он вспоминает эту фразу. Ему кажется, что большего в любви невозможно.
Оказалось можно. Эта черноглазая девчонка с пятого класса запрограммировала Ивана на последующие десятилетия. Ничего особенного в ней не было, кроме глаз, стройности и ужасного математического подхода ко всему. Они обменялись фотографиями с надписями на обороте о необходимости дружбы, она пыталась его обучать манерам, этикету, но все было бесполезно. Он не хотел быть легко прогнозируемым и тем более манипулируемым. Она же играла им, как кошка с мышкой и, как выяснилось, удачно для нее и для него. Все-таки ему нужна была дисциплина. Хотя любовь, талант и дисциплина вещи, на взгляд Ивана, совершенно несовместимые. Она так нежно, любя, обманывала, что он, как говорится, велся. Это тоже большая скрепа для него – любовь к Валентине. На вопрос, хотел ли он развестись с ней, обычно отвечал: «Развестись никогда, а убить часто». Она полностью отдала себя, свой красный диплом о высшем образовании и талант математика своему Ванюше. Презирая готовку пищи, она научилась готовить вкусно то, что он любит. Ему же всегда требовалась только «полезная» пища. Это доводило ее до слез, но безуспешно. Всегда она во всем помогала Ванюше, работая машинисткой, стенографисткой, уборщицей, поваром и была хорошей любовницей.
Все осмысленные скрепы он, вызывая смех друзей, определял, как институциональные матрицы. Приходилось разъяснять, что это такое. И опять следует вернуться к Виктору Петровичу, директору школы, который, окончив философский факультет МГУ, много вел бесед с Иваном по вопросам жизни, науки и прочих проблемах мира и человека в нем. Иван разговаривал об этом поначалу с напряжением, потом углублялся все более в науку «всех наук» и даже выписал журнал «Вопросы философии» в восьмом классе. Он всегда помнил, что у Виктора Петровича было стремление стать разведчиком или военным контрразведчиком и его модель, как и дяди Даниила, довлели над Иваном Хабаровым. И как ни странно, советская философия казалась ему выше классиков, положим Гегеля и Аристотеля, видимо потому, что она была ближе к жизни Ивана. К окончанию средней школы он колебался кем стать – философом или контрразведчиком. Идеология строительства какого-то нового общества, особенно «социализма с человеческим лицом» была столь непонятна Ивану, что он даже пытался писать свои статьи на подобные темы. Слава Богу, что они не пошли в издательство. Идеи честности и справедливости, идеи Христа о вечности жизни, о том, что совесть – это Бог в душе или сердце человека, закрепляли его интегральность. Он настолько был морально и политически устойчив, что именно его зачастую просили написать уставы, этикеты клубов и учреждений культуры, в которых он занимался.
Все это заставляло Ивана уклоняться от соблазнов, свою сексуальную энергию сублимировать, направляя ее в позитив, не соглашаясь с Оскаром Уайльдом, что «Лучший способ борьбы с искушением – поддаться ему». Искушений было много: деньги, алкоголь, женщины, карьера. Все могло быть у Ивана, но у него была вера, любовь к матери и Родине, счастье жить на этом свете в России. Обещали много, давали еще больше, но он удовлетворялся малым, будучи убежден, что «Я пылинка у Бога на паперти, так легко и смахнуть иль стереть. Чем я лучше отца или матери, чтобы не умереть». Могилы мамы и отца для него всегда были святыми. Будучи в Советской Армии, он, сержант, пришел к замполиту батальона капитану Сидорову и попросил забрать у него половину жалованья в фонд мира. Капитан ошалел и сказал: «Таких не бывает людей. Иди отсюда». И всегда Иван стремился удовлетворяться малым, изо всех сил стараясь выполнить на своем месте работу до конца и добросовестно.
Любовь. Это чувство преследовало Ванечку всегда, от бессознательного до профессионального, когда приходилось жертвовать всем, кроме любви. Мама привила это чувство так, что выбить его было невозможно. Любовь к маме, любовь к Родине, любовь к себе и к тому, чем Иван занимался – это надежный скреп его эго. Он не научился любить свою страну с закрытыми глазами, он любит ее, как научили его любить Петр Первый, Александр Пушкин, Федор ДДостоевский. «Мы пришли после других, чтобы делать Родину лучше их, не впадать в их ошибки, заблуждения и суеверия», — утверждает Иван в беседах с друзьями. Он считает современное положение счастливым, если только мы сумеем правильно оценить его, «избавившись от необузданных страстей и жалких корыстей». Хочется говорить о любви к друзьям, как о само собой разумеющимся. Они надежная опора в жизни Ивана. Но вот пришла та черноглазая девочка, в которую он влюбился «по уши», и написал ей романс.
(Продолжение следует)
Добавить комментарий